Это было знакомое ему чувство. То, с которым Робби боролся большую часть жизни, но упрямо проигрывал, потому что оно было сильнее, мощнее, полнее: острое понимание собственной больной испорченности, отравленности. Он помнил, как бабушка пыталась помочь ему, как водила его в синагогу, но этот Яхве, он был ещё более жестоким, чем любой другой бог, потому что Майкл никогда не чувствовал от него поддержки. Иногда он читал тфиллы, но чисто из врождённого упрямства, а не потому, что верил в то, что они сработали бы в обозримом будущем. И чем больше он жаждал свободы, чем больше искал спасения, тем больше он проваливался, тонул; битва была проиграна давно, только он каждый раз звал и кричал, будто верил, что однажды кто-то сможет ему помочь.
(Шма Исраэль Адонай Элоэйну Адонай эхадю Барух шем квод малхуто лэолам ваэдю)
Сейчас это было чувство, которое он испытывал каждый раз, когда видел Джека с кем-то другим. Сначала — с его подружками в юности, которые всегда были красивы и обаятельны, которым было разрешено то, чего не мог сделать он, потом — с его женой, а теперь с… Самирой Мохан, которую Робинавич травил за медлительность и тягу к пустым разговорам. Его едва не затошнило от того, что он буквально мстил девочке за то, что именно на неё положил глаз Эббот. Хотя это было не так, Яхве! Он никогда не позволял себе ничего подобного, он никогда не допускал даже капли ревности, потому что понимал: это было не для него. Но широкие плечи Джека, покрытые веснушками, его тугая кожа, розовые соски… Он видел это сотни раз, он приучил себя не реагировать, не капать слюной, не желать прикоснуться. Робби оставался другом, потому что это было нормально: находиться рядом, прикасаться к руке или плечу, смеяться, дразниться, будто бы это всё на самом деле имело смысл.
Проблема была в том, что последние годы его измотали, истончили. После смерти Адамсона, который знал о нём всё, в душе Робби действительно поселился мрак. Мотокицл был не попыткой выделиться, а криком о помощи, потому что он не собирался практиковать бережное вождение, потому что всё, к чему он на самом деле стремился, — закончить это один раз и навсегда. Дом, ставший склепом, полным цветов, больше не ощущался местом, где он на самом деле хотел быть, и для Майкла оставалось загадкой, как никто не понял, что он буквально умирал? Гам зу ле-това., потому что он правда не искал спасения, он не кричал о помощи и не выходил с транспорантом: «Я хочу сдохнуть». Он просто тянул момент, ждал, пока рядом никого не останется. Джейк больше не говорил с ним, словно он правда мог спасти девушку, чьё сердце пронзила пуля. Джейни сказала: «Ты ведь знаешь, как это бывает».
А он правда знал. Когда отключал Адамсона от ЭКМО, он ощущал конечности жизни, чувствовал её всей кожей. Это было в дневную смену, и он ушёл ещё до прихода Джека, потому что не смог бы ничего сделать с собой, и нажрался так, что чуть не умер утром с похмелья. В тот момент он правда хотел, чтобы всё на хер закончилось, чтобы больше не пришлось ощущать это чувство потери. Когда он был маленьким, его бросила мать, потом — каждая из его женщин, потом — периодами — Джек, потому что то и дело был в отношениях. Робби устал терять, устал каждый раз отпускать и делать вид, что он всё понимал, потому что на самом деле он не понимал ничего.
Ему хотелось курить, но для других он бросил. Хотя какая была разница, если он всё равно планировал умереть? То, что Аль-Хашими в итоге оказалась больной сукой, которая с чего-то решила, что они все были в нездоровых отношениях друг с другом и накатала жалобу в HR, удивив больше всех бедную Мэл Кинг, была отправлена на лечение. На самом деле, он думал, что ему туда же была дорога: потому что он реально не вывозил. И рассказать об этом было некому, потому что он знал, что могли бы сказать те, кто якобы его любил. Он буквально видел лицо Даны, Дюка, Джека... Эббот, по ощущениям, никогда не знал, насколько глубоко была нора, в которую провалился Робби, потому что иначе забыл бы реальную тревогу.
— Эй, капитан, ты же идёшь на пиво в парк? — Матео выглядел цепким и внимательным, и Робби пришлось натянуть улыбку (сухие губы потрескались, и он слизнул каплю крови рефлекторно).
— Да, почему нет?
Он знал, что сегодня там должен был быть и Джек, у которого в отделении было чуть больше врачей, которые могли его подменить. Один Шен чего стоил. Почему-то ему вспоминился Парк, с которым они закусились в прошлый четверг. Ортопедия не ходила с неотложкой на пиво, потому что они почти наверняка жрали из золотых блюд в ресторанах. Несмотря на заработок главного врача, Робби тяги к пошлости никогда не имел. Только к одной, особенной, которая имела блядские веснушки и характер горного козла, и которого он никогда не мог иметь для себя. Всегда приходилось делить всё, что ему было дорого, с кем-то другим, и почти всегда это делало его слабым, зависимым и злым.
Он задержался у поста, с которого уже ушла Дана в парк, потому что никак не мог заставить себя пойти туда, где был свет, люди и смех. Он уже так давно не смеялся, так давно не улыбался, что почти забыл, как это было делать на самом деле. Как из этого больного оскала можно было вылепить то, что удовлетворило и обмануло бы других?
— О, доктор Робби, — Донни улыбнулся ему, махнув рукой; Джесси, которого наконец освободили из-под стражи, тоже кивнул Майклу и кинул банку ледяного пива, которое выудил из переносного холодильника. — Вы сегодня что-то долго...
— Никак не мог попрощаться с приёмной, — сухо улыбнулся он, кидая рюкзак на лавочку рядом с Джеком — чёртова Мохан сидела к нему так близко, вжавшись в бедро со стороны протеза, — и открывая с лёгким щелчком банку.
Он бы предпочёл, чтобы это был бурбон, но, увы, мир никогда особенно не присулшивался к его желаниям. Робби уселся, чувствуя всю тяжесть мира на своих плечах, и пересёкся взглядом с Даной, которая сидела напротив. Она посмотрела на Джека, Мохан, потом снова на Майкла и... понимающе, грустно улыбнулась.
Похоже, он был не таким уж хорошим лжецом. Впрочем, какая теперь была разница? Он всё равно собирался умереть.
— Что-то новое обсуждаем? Или новостей нет? Эй, Джек, видел сегодня того парня из твоей группы SWAT, он выглядел лучше, — и насколько лживой звучала эта лёгкость?
На все сто процентов.
When I come back around, will I know what to say?
