— давай я на колени встану, — предлагает чимин. он не шутит, понимает юнги, и это его смешит.

грудь начинает трястись от хихиканья, а голова чимина на плече подпрыгивать и биться виском, из-за чего он отстраняется и смотрит юнги в глаза. к тому моменту, как они синхронно прыскают в голос, алый закат с неба начинает сходить, как акварель, размытая водой.

во взгляде чимина, полном благоговения, юнги видит свои черты потрескавшимися и осыпающимися; гипс разъедает глаза, эмаль и слюда сходят скорлупой. уголок рта, купидонова арка, гусиная лапка у глаз, заломы у бровей, ямочки щек раскалываются с каждым пущенным взглядом, взмахом его ресниц, взмахом своих — у юнги болит от этого распятия, нет сил и времени думать, почему отражение в чимина свое-чужое, что будет дальше — тоже. просто вся жизнь здесь.

— зачем на колени, лучше на, — юнги протягивает ему руку костяшками вверх и трясет ею перед вытянувшимся лицом, — целуй.

юнги знает, что чимин пишет действительно глубокие тексты, чаще это просто отрывки рассказов или стихотворений про жизнь, чувства и мир вокруг. чимин умеет быть серьезным и рассудительным, но отчаянно пытается всегда оставаться наивным, чтобы сохранить в самом себе то ли огонь, то ли угасающее детство.

юнги не лучше. поэтому он не хочет думать о том, что его эскапизм — это форма протеста.

чимин перехватывает его в шутке болтающуюся ладонь, сминает в своей, горячей, и прижимается мокрыми губами к костяшкам. он так и замирает с опущенной головой в жарком касании, позволяя себе закрыть глаза. пока на них не начинает пялиться проходящая мимо девушка, юнги молчаливо смотрит на чужую макушку, выпучив глаза. он опоминается, конечно, опоминается, выдергивает руку, напоследок губы чимина задевают по касательной ногтевые пластины. от этого находиться в собственном теле становится склизко и неуютно. юнги натужно смеется, вытирая обслюнявленную кожу о брюки, и смаргивает наваждение в отчаянном лице напротив.

— фу, чимина. ты как собака. я не думал, что сделаешь.

юнги не знает, что нужно сказать, а чимин не хочет, чтобы он что-то говорил.

— сделаю, я все сделаю, что попросишь. можно я тебя и в губы поцелую?

— фу, — снова обозначает юнги, но не двигается с места, когда чимин наклоняется.

свет последних золотых лучей выгорает до белого и прячет поцелуй от лишних глаз. вокруг все теряет краски, напитывается белизной, лезет проплешинами. чимин касается губ юнги осторожно, словно на пробу, и юнги вспоминает, что чимину всего семнадцать. как он приехал в сеул в этом же красном бомбере, как боялся громко смеяться, потому что у него сломался голос, как он сам помогал чимину заново стоять на своем и отстаивать границы, потому что его считали деревенщиной из пусана. как чимин никогда не требовал благодарности и соглашался, стоило юнги сказать свое слово.

поцелуй на вкус как остаток лета, зажатый в кулаке; он горит и отдает спелыми ягодами. или как сегодняшний закат — юнги уверен, что поцелуй он солнце или выкрашенные в алый облака, почувствовал бы то же самое, — между чужих губ тает «будь со мной». «ты пошел за мной, не усомнился, не отступил, не отвернулся, ты ждал, так заметь меня». это игнорировать уже не получится.

когда юнги открывает глаза, то вокруг них все такой же парк у реки хан. голова наполняется песнями, юнги знает мотив наизусть. под ногами твердо и шаркает — это асфальт. такой же как в тэгу, сеуле или любой другой части света. как будто бы все по-прежнему, но одновременно меняется. юнги признается:

— ты не помогаешь.

чимин укрывает его костлявую руку в своих ладошках.

— знаю. я, наверное, тоже устал.

Ллойд Уолкер, криминалист и специальный агент ФБР, привык доверять только фактам и уликам. Его мир был чётко структурирован: отпечатки пальцев, следы обуви, волокна ткани — вот что имело значение. Он работал с вещественными доказательствами, выстраивал логические цепочки, находил связи между уликами. О судебной антропологии Ллойд знал мало — для него трупы были лишь частью места преступления, не более того. Он не вникал в тонкости анализа костей, считая это чем‑то отдалённым от реальной оперативной работы.
Ясмина Торрес, доктор антропологии из Института судебной экспертизы, была его полной противоположностью. Харизматичная, энергичная, с обезоруживающей улыбкой, она умела найти подход к любому человеку. Но главное — она умела «слушать» кости: по микротрещинам определяла орудие убийства, по химическому составу — где жила жертва, по особенностям переломов — как именно нанесли смертельный удар. Её метод работы казался Ллойду почти магией.
Их знакомство произошло на месте преступления — в заброшенном складе на окраине города, где обнаружили останки неизвестного мужчины. Ллойд уже осматривал помещение, собирая отпечатки и следы. Ясмина появилась следом — в чёрном пальто, с блокнотом в руках.
- Агент Уолкер? — её голос прозвучал бодро. — Я доктор Торрес, из Института судебной антропологии. Разрешите присоединиться?
Ллойд едва кивнул, не отрываясь от работы: Делайте что нужно. Только не трогайте улики.
Ясмина присела рядом с телом, осторожно осмотрела кости: Смотрите, Ллойд. Перелом височной кости под углом 45 градусов — удар нанесли сверху вниз. Время смерти — 48–72 часа назад. Группа крови — B(III), резус‑положительный.
Ллойд замер. Он привык работать с отпечатками и следами, а здесь кто‑то «читал» тело, как открытую книгу. Это одновременно пугало и завораживало. И как вы это поняли? — настороженно спросил он. — По царапинам на черепе?
Ясмина улыбнулась: По характеру скола, микротрещинам, направлению линии перелома. Это как подпись убийцы — каждый оставляет свой след.
Так началось их первое совместное расследование. Поначалу методы Ясмины пугали Ллойда. Он не понимал, как можно делать выводы, глядя на кости, и скептически относился к её заключениям.
- Это не доказательства, — ворчал он. — Это догадки. Ясмина лишь пожимала плечами: Доказательства бывают разные, Ллойд. Иногда тело говорит громче, чем свидетель.

Шли месяцы, дела сменяли друг друга. Ллойд постепенно начал замечать, что выводы Ясмины почти всегда подтверждаются. Когда она по изотопному анализу определила, что жертва последние полгода жила у моря, а он нашёл подтверждение в банковских выписках — Ллойд впервые задумался, что её наука не так уж далека от его методов.
Они работали вместе несколько месяцев, когда что‑то начало меняться, отношения стали теплее, более дружескими. После особенно сложного дела, когда Ясмина три дня без сна анализировала останки, чтобы определить орудие убийства, Ллойд принёс ей кофе и сэндвич. Вы должны есть, — сказал он непривычно мягко. — Даже если убийца пока не найден.
Ясмина устало улыбнулась: Спасибо, Ллойд. Знаешь, ты стал лучше понимать, как это работает.
- Я всё ещё не до конца понимаю, — признался он. — Но я вижу, что ты делаешь невозможное. И это… впечатляет.
Поворотный момент наступил через пару лет после их знакомства. Они стояли в лаборатории, разбирая улики по новому делу. Ясмина объясняла, как по микротрещинам на кости можно определить тип ножа. Ллойд слушал внимательнее, чем обычно, ловил каждое слово. Внезапно он поймал себя на мысли, что смотрит не на кость, а на её сосредоточенное лицо, на то, как она жестикулирует, объясняя сложные вещи простыми словами.
Я раньше не понимал, насколько это сложно и… красиво. - подумал он.
Ясмина подняла глаза и впервые за все годы их знакомства увидела в его взгляде не скепсис, а восхищение. Она слегка покраснела.
С тех пор их общение стало теплее. Они всё чаще задерживались после работы, чтобы обсудить дело или просто выпить кофе. Ллойд начал задавать вопросы об антропологии, а Ясмина с радостью объясняла. Он больше не считал её методы «магией» — он видел в них сложную, точную науку, достойную уважения.
И где‑то между разбором улик, долгими обсуждениями и случайными улыбками зародилась их влюблённость — пока ещё робкая, осторожная, не оформленная в полноценные отношения. Ллойд, который когда‑то считал, что серьёзные связи несовместимы с работой, вдруг осознал, что рядом с Ясминой его мир не теряет структуры, а становится глубже и ярче. А Ясмина, привыкшая к тому, что люди не понимают её науки, впервые почувствовала, что кто‑то по‑настоящему ценит её работу — и её саму.

- заебала курить. вросла эта сигарета в руку или что
- заткнись, мамочка, иначе хренов день мне не пережить

[indent] парадокс, он и сам вечно курит. иса рассматривает его исподлобья подолгу и каждый раз недоумевает, что именно удерживает ригеля на плаву даже в самый лютый шторм? когда канаты рвутся, тянут за собой в бездну отчаяния, а он предательски молчит и перешагивает через невидимый мостик уверенным шагом исполина. его спокойствие невероятно раздражает, очевидно в силу того, что сама иса так никогда бы не смогла, она - чертово адское пламя, а мир вокруг так и просится на грех.
  [indent]  [indent] непоколебимая улыбка? внутренний стержень? умение все сомнения рассыпать в прах?
[indent]  [indent]черт, наверняка, таится в нем целая сотня чертей, способных любую неприятность превозмочь.

[indent] они встречаются нечасто, несколько раз в месяц для него достаточно, чтобы сперва изящно вывести ее из себя, а после заставить хохотать над самой идиотской шуткой и напоить дешевым кофе из автомата, который штейн терпеть не может. но ригеля терпит. ей пришлось привыкнуть и к козлиной настойчивости его, и к тому, как ловко подбирает ключики ко всем ее замкам, и к рассказам обо всех похождениях с самыми грязными подробностями, потому что ригель - единственный, кто терпит её. серьезно, по пальцам одной руки пересчитать, сколько людей на быстром наборе в ее телефоне. ебаный замкнутый круг терпимости.

[indent] она звонит ему ночью, упившись в хлам // звонит ранним утром, вдохновленная новой идеей // звонит, когда хорошо, а когда плохо - особенно часто, ибо он единственный, кто не пошлет и молча выслушает, позабыв напомнить, что она его звонки чаще игнорирует. подобная динамика превратилась в константу слишком давно, и с тех пор всех, вроде как, все устраивало.

- и с а
- не надо, риг

[indent] то, что они дважды переспали, ей проще игнорировать. первый - на выпускном, перебрав с крепкими напитками, второй - после неудачной презентации нового отеля ее семьи. случайность, погрешность, за которую ригель не цеплялся, но х о т е л, будучи влюбленным в лучшую подругу с самой первой встречи. он хорошо понимал, что поползновения через основательный фундамент их векового броманса к хуям перечеркнет будущее, и мастерски подыгрывал напускной легкости и пофигизму незадачливой своей обожэ. она не та, кто сделает его счастливым в семейной жизни, зато очень даже та, кто переломает все кости и вытряхнет душу. иса никогда не мечтала о браке и детях, она про вечный ветер в волосах.

- на прошлой неделе я вышла замуж
/ по блядски буднично ровно, без единого колебания /
- …
- и что же, не осталось ни одной шутки?
- обсудим позднее, мне по второй линии долбят с работы

[indent] ригель втаптывает психоз в недельные загулы и впервые свайпает все ее призывы поболтать, а через полтора месяца вовсе улетает из штатов, якобы внезапно почуяв в туманном альбионе вкусные перспективы. город стал слишком тесным для них двоих, ему нужно подышать на стороне. ему просто нужно подышать и выплюнуть наконец наружу все влажные фантазии несбыточного будущего. выплюнуть ису из легких, однако она успела отравить там каждую клетку.

[indent] долгие два года между ними умопомрачительные стены его сдержанности и холодности, не потому что занят, потому что обманулся сам и поделать с глупым сердцем ничего не может.

[indent]  [indent] почему не я, исабелла? - набирает и стирает по кругу. набирает и стирает. один хуй, она все равно не ответит.

[indent] без ригеля под боком ей тревожнее прежнего, будто кусок души из тела вырвали и оставили догнивать, дать ему пространство и возможность переварить услышанное - поганое обязательство исы, которая все годы прекрасно видела болезненную его передружбу. она любила его тоже, ОЧЕНЬ, но не так, как ригелю хотелось бы. и это самое настоящее дерьмище.

- если еще раз заикнешься про курение, придется придушить тебя
- тебе нельзя наверное?..
- мне теперь все  м о ж н о.

[indent] диагноз висит над головой не стираемой отметиной, исе почти не страшно сделать шаг вперед, но впервые за долгие годы она позволяет себе вдоволь нареветься на плече ригеля, кому как не ему понять - это конец. тихая истерика исы ломает его кости. хватает за подбородок // встряхивает // умоляет начать лечение сейчас же, прекрасно предвидя каждый из ответов в субтитрах на опухших пустых глазах. он знает, что заключение не лжет, знает, что готов перевернуть весь чертов мир, он МЕЧТАЕТ, чтобы иса продолжала напалмом крушить всех вокруг, а главное - его. и да, он обязательно ей все простит.

Айла – ребёнок молочного брака, молодых людей, не успевших нагуляться, но и не нашедших способа веселиться вдвоём. Казалось бы, творческий союз должен гарантировать общность интересов, но в любом правиле бывают исключения. Всему виной ревность, помноженная на юношеский максимализм: двадцатилетние художник и балерина были безумно влюблены и опасно популярны. Квартира в цветах, подарках от маминых поклонников – и разбросанные детские игрушки да соски; в ванной теперь горка для купания и пелёнки, в ней больше нельзя сушить плёнку – обнажённые модели на этих фото не нравятся ей больше, чем съеденное пространство. Мне приходится работать в отдельной студии до позднего вечера, а ей надо возвращаться к ежедневным тренировкам, чтобы вернуться на сцену.

Мы очень старались, но на исходе второго года нам обоим не хватило терпения – даже ради тебя. Мы знали, что однажды ты поймёшь это решение; мы договорились, что для ребёнка ничего не поменяется, кроме дома и постоянства встреч с папой.

И всё было хорошо до того, как ей предложили контракт с Большим театром. Гастролировать приходилось и раньше, и не было проблем с тем, чтобы отпускать в большой мир вас вдвоём с матерью. Но пять лет в чужой, далёкой стране – это слишком. Ты застаёшь первый большой скандал, с гремящей на кухне посудой и крепкими выражениями. Была ли ты напугана? Мы это не обсуждали (возможно, однажды придётся?). Я был напуган не меньше: пять лет – большой срок, означающий, что переходный возраст, как самый чувствительный этап взросления, я пропущу, и ничем не смогу помочь, если понадобится. О том, что за это время может появиться отчим, лучше было и не думать вовсе. Потому что так и случится, и пять лет растянутся на дольше.

С четырнадцати лет ты сама решаешь, с кем проводить лето, у тебя в арсенале несколько иностранных языков, а на полке трофеев награды с творческих международных конкурсов. Ответственная, настойчивая, самодостаточная – список полезных качеств можно было бы продолжать до бесконечности, если бы все они, в конечном счёте, не сводились к внутреннему одиночеству, которое ты привыкла заполнять так же, как и родители. Многозадачность и трудоголизм. Достаточно сложный характер, похожий на отцовский, из-за чего ярые споры и обиды между нами неизбежны – отследить момент, когда мы оба перегибаем палку сложно, но в споре рождается истина, а тебе хватает ума выстроить достойную аргументацию (и написать первой после ссоры).

В Америку ты снова возвращаешься по учёбе. Конечно же, я снимаю тебе квартиру вместо общежития, устраиваю на работу в галерею на первом же курсе. Сейчас ты (выбрать желаемое): подающий большие надежды арт-дилер/основатель школы или небольшой сети школ искусства, но совершенно точно магистр "women studies"/гендерных исследований и открыла с друзьями диджитал-издание, освещающего различные темы и социальные проблемы через сопутствующие им направления искусства. для арт-богемы звёздный ребёнок, но отношение к этому – протест или использование для карьеры, – оставляю за тобой.

Леон - мужчина тридцати семи лет, темноволосый, родной брат отца Эдварда по линии отца. Родился и вырос во Франции, но его родители из Берлина. В раннем детстве переехал с родители во Францию. С детства увлекался футболом, поэтому родители отдали его в футбольную академию. Благодаря таланту и упорству прошел путь от молодежных клубов до основного состава «Пари Сен-Жермен», где провел несколько сезонов. В 19 лет познакомился с будущей женой, которая училась в медицинском институте. Через полгода они поженились, и вскоре родился первый сын - Марио. Спустя два года на свет появился второй сын - Даниэль, а в 24 года Леон стал отцом дочери Лизаветы.

Леон вырос в хорошей семье, научился за себя постоять, однако с отцом у него сложились напряженные отношения. Когда мать Эдварда и Рии ушла от мужа, Леон пытался помочь семье. Он всегда умел держать лицо на публике, никогда не показывая слабину, а в сложных ситуациях предпочитал отойти в сторону, выигрывая время, но это никогда не было окончательным шагом.

Характер у Леона с юных лет проявлялся ярко: амбициозный, в меру наглый, хитрый и смышленый. Несмотря на то, что родился в семье военного, всегда поступал так, как считал нужным. Умеет правильно подобрать слова, не боится высказывать всё в лицо, даже если его речь может задеть собеседника. При этом он тот человек, которому можно доверить самое сокровенное, выложить всё дерьмо, что накипело, — он выслушает, поможет и убережет от бед. Очень дружен с братьями и сестрой, считает их главной опорой в своей жизни.

В юности был гулякой, любил шумные компании и вечеринки, привлекателен для женского пола, но бабником его назвать нельзя: он из тех, кто выбирает одну и будет любить её без остатка. Старается всё успеть в жизни, чтобы потом не жалеть об упущенном. Веселый, активный, душа компании, занимается спортом, особенно футболом.

Со стороны его семья казалась счастливой, но на самом деле всё было сложнее: Леон никогда не скрывал своих похождений от жены, но та терпела его то ли из-за сильной любви, то ли ради детей. Когда дочери было 10 лет, брак распался. К старшим сыновьям Леон относится по-своему, но дочь всегда была и остается для него принцессой, которую он безмерно обожает.

Через пару лет после развода поступило предложение играть в США. Леон согласился — вероятно, не столько из-за выгодного контракта, сколько из-за новой девушки-американки, не готовой покидать родину. Переехали в Филадельфию, где у его новой жены были дом и бизнес. Старший сын Марио пошел по стопам отца, стал футболистом и остался в Европе из-за обязательств перед командой. Второй сын, возможно, тоже связал жизнь с футболом или остался с матерью. Дочь Леон забрал с собой.

Завершив игровую карьеру, Леон получил предложение стать тренером в клубе «Филадельфия Юнион». Проработав там пару лет, они с женой решили расширить влияние: бизнес супруги шел в гору и приносил стабильный доход, собственный бизнес Леона тоже оказался прибыльным. Вложив средства в клуб, Леон стал его президентом, но через некоторое время переехал в Балтимор, когда ушёл из футбола

он - обжигающее пламя, к которому тянет, но находиться рядом с ним долго невозможно. у него прищур лисий и взгляд проникающий в самое нутро, будто он всё знает наперед. у него все всегда просто: кола и виски, кубики чистейшего скрипучего льда, сигарета вечером  исключительно во имя удовольствия и сложный плейлист. трэвис в карман за словом не лезет и любит, нет, обожает выводить людей на конфликт. он этим питается. он этим живет. ему в кайф вспарывать чужую душу кожу до уродских рубцов, дабы узреть тьму в человеке и вынести тому приговор.

♠ его болью является наследие и та клетка, в которой заперт, ведь он сын босса, на котором всегда мишень.
♠ за всем этим фасадом "психопата" кроются редкие положительные черты: извращенная преданность своим и радикальная прямолинейность. он не притворяется святым и не лжет о своей природе.
♠ несмотря на горячий нрав, ему по душе холодное оружие. время от времени, балисонг порхает в пальцах, как продолжение его руки и логичное окончание чьей-то нити жизни.

джейс вошел в банду совсем щенком. трэвис был сыном босса и всегда стоял на уровень выше. он всегда казался недосягаемым, опасным наблюдателем. однако по мере взросления угонщик показал всем, в том числе боссу, хорошие результаты, и дистанция между ним и его сыном сократилась. они снюхались, правда срались теперь куда чаще и хлеще.  внезапно пробежала искра и начались стихийные случки: в туалетах баров, в клубах, на заднем сидении тачки, и почти никогда — дома. парни не пускали друг друга в свою жизнь, но их тянуло друг к другу словно магнитом. последнее бесило.

что еще джейса бесит в трэвисе:
его мания величия и снисходительность "хозяина положения".
когда-то он обещал, что пробудит в угонщике чудовище, которое под покровом нарастающих сумерек будет всегда с ним. бирн в ответ перегрызает поводок, отчаянно не согласный вставать на темную сторону и быть чьим-то подсосом. и, хоть джейс молчит, что стадо однажды будет прорежено им же, трэвис словно догадывается об этом и играючи сам набрасывает петлю себе на шею. это сводит с ума.

что трэвиса бесит в джейсе:
ослиное упрямство.
его вымораживает, что бирн всё еще цепляется за иллюзию своей "нормальности", сопротивляясь тьме внутри себя. бесит, что бывший щенок смеет огрызаться, ставить блоки и не пускает его дальше секса в тачке. бесит, что его невозможно подчинить до конца.

о важном:
твоя территория - твои правила. трэвис самостоятельная, разрушительная единица. ты можешь плести интриги в картеле, подсиживать отца или вести свой собственный бизнес на костях. а еще, тебе решать, почему парню так нравится ковыряться в чужих ранах. что сломало его однажды? быть может был какой-то инцидент в детстве?
мы не будем держать друг друга за ручки на закате, скорее бить друг друга в челюсть, спасать от конкурентов, манипулировать и тд и тп. это история про зависимость, а не про любовь до гроба. можем застрелить друг друга в финале, а можем подмять под себя этот город. решать только нам.

фред рос в мире, где любовь измерялась результатами. забиваешь — тебя замечают. проигрываешь — о тебе забывают. отец воспитывал его так, будто готовил не сына, а проект, который однажды должен окупить вложения. и фредди окупал. контрактами. победами. разбитыми кулаками после драк на льду.

к двадцати семи он был на пике карьеры. квартира в нью-йорке, фред в лос-анджелесе, апартаменты в торонто. половину жизни он проводил в самолётах, вторую — на катке. у него были деньги, слава и расписание, в котором не оставалось места ни для сна, ни для нормальных отношений.

они познакомились после его победы в нью-йорке. фредди сидел в баре с друзьями, пил виски и пытался избавиться от шума в голове. тогда он и заметил её.
она сидела одна. без телефона в руках. без желания с кем-то говорить. было что-то в этом цепляющее.

— ты выглядишь так, словно ненавидишь всех вокруг. — бросил он, садясь рядом.

она медленно повернула голову и посмотрела на него так, будто уже пожалела, что вообще вышла из дома.

— а ты выглядишь так, словно не понимаешь слово "нет".

задело. она даже не попыталась ему понравиться. не узнала. не улыбнулась. просто отшила и вернулась к своему бокалу, будто он был очередным шумным идиотом.

через неделю он нашёл её соцсети. ещё через две — организовал аудит для бизнеса своего отца и настоял, чтобы им занималась именно она.

когда она увидела его на встрече, то закатила глаза так показательно, что фред едва не рассмеялся.

— тебе всё ещё нужно объяснение?
— yes, please.

сначала это был интерес. спортивный азарт. ему хотелось добиться её так же, как он привык добиваться побед. но всё испортилось в тот момент, когда они начали разговаривать не только ради флирта.

она слушала его. по-настоящему. не как хоккеиста, не как звезду. как человека, который устал быть идеальным для всех вокруг.

они быстро договорились, что отношений не будет. у неё — работа и здравый смысл. у него — сезон, перелёты и жизнь, которая никогда не стояла на месте.

когда фредди был в нью-йорке, он приезжал к ней. они занимались сексом, засыпали под утро и говорили обо всём, кроме будущего. и именно это всё и испортило.

она знала, как успокоить его после проигрыша. знала, почему он ненавидит звонки отца после матчей. знала, как он молчит, когда ему плохо. а фред впервые за долгое время чувствовал, что рядом с кем-то может быть не сильным. а самим собой.

он влюбился раньше, чем понял это сам.
она поняла сразу. поэтому никогда не обещала ему лишнего.

потому что мужчины вроде фреда всегда принадлежат чему-то больше, чем одному человеку.

Если кто-то спросит, как Фури зовут на самом деле, никто не вспомнит.
Более того, никто и не знает.
Она так хорошо вживается в образы, создаваемые больным воображением словно по мановению волшебной палочки, что сама с легкостью забывает имя, которое повторяла мать, когда укладывала ее спать. И что именно орал отец, перед тем, как выбить запертую дверь детской комнаты.
Фури появилась в Балтиморе так же внезапно, как и исчезла годом позже. Одни уверяли, что она прилетела из Лос-Анжелеса, другие считали, что искать ее нужно в Нью-Йорке. И все они были по-своему правы.
Фури рассыпается на атомы, когда возникает в поле зрения, и материализуется, стоит хватким пальцам кольцом сомкнуться вокруг смуглого запястья. Поймай ее, если осмелишься, и потом сожалей, что когда-то хватило ума связаться.
« Карррррро », — она смеется и позволяет новой знакомой ерошить свои кудрявые, словно вермишель, выкрашенные в темный, волосы. «Мне бы подошло это имя», — уверенно заявляет она и с готовностью трясет грошовыми браслетами, коими увешаны ее тонкие руки считай до локтей. В разномастном хороводе подлинно звенит Картье, но в гетто Балтимора навряд ли кто-то оценит эту сюиту.
« Каро », — просто представляется она и кокетливо ведет плечами, отчего мелкие завитки волос пляшут вокруг лица, « Я серьезно, хочешь паспорт покажу? », — все вокруг смеются, и Фури кожей чувствует, как раздражение настоящей Каро сменяется заинтересованностью, влажной и липкой, как блеск на ее потрескавшихся губах.
Паспорт Фури — дома, в Калифорнии. В маленькой лакированной сумке, купленной вместе с копеечной бижутерией, поддельный пластик, удостоверяющий личность.
Какую из твоих личностей, Фури?
Лучший способ спрятаться — быть на виду. Фури льнет к новому окружению ядовитым плющом, ее упругие кудряшки, словно загребущие щупальца, проникают так далеко, как того захочется хозяйке.
Ожидаемо, линия обороны Каро держится недолго. Существовала ли эта линия вовсе — вопрос риторический, а Фури не из тех, кто тратит время на рефлексию. Спустя пару недель окружающие искренне считают, что темноволосая трещотка обитала тут разве что не с рождения: до хрипоты спорила в очереди супермаркета, отжимала курево у школьников, грозно сдвигала брови, стоило кому-то из клиентов Каро подкатить к ней после работы.
Полтора метра ярости и нефильтрованной агрессии обрушиваются на перепившего бедолагу, который решает сжать ягодицы танцовщицы сильнее положенного. Фури выворачивает его руку так, что кость ломается сразу в двух местах — и благодаря этому случаю нерадивому клиенту прощается долг, а у беглянки появляется имя.
« Фуриоса оторвала руку себе, а я тебе оторву, сукин ты сын », — плюющуюся злобой Фури едва удерживает двухметровый охранник, « Завали уже, Фуриоса, хочешь, чтобы копов вызвали? ».
Она не хочет. Фури не хочет встречаться с копами, не хочет попасться на глаза тем, кого эти  копы могут искать, не хочет узнать, что в розыске может быть и она сама.
Хрупкие стены наспех созданного ею мирка способна развалить лишь одна фраза и удивленный прищур карих глаз.
« Это ты? Черт, это правда ты... »

Шейн собирался стать детективом. Уже был в процессе повышения квалификации и прохождения соответствующих шагов, но жизнь подкорректировала эти планы. Отбросила на десять шагов назад, заставила снова вернуться к началу.

Он терпеть не может факт этого простоя. Его раздражает необходимость «снова показать» себя. Но еще больше его раздражает, что неудачное решение коллеги выше по званию в один момент сделало из него не автономного сотрудника полиции, а мальчика на побегушках.

Шейн злится, когда нужно ехать куда-то с Натаном. Шейн не хочет быть «пистолетом на ножках». Шейн не хочет думать о том, что Натан – его пропуск к значку детектива. Он думает о нем, как о навязчивой мухе, запертой с ним в помещении. И эта муха зудит и зудит. Он злится. Сжимает челюсти, считает про себя до десяти. Он язвит, закатывает глаза и картинно вздыхает. Рабочие будни превратились в пинг-понг колкостями и состязание «кто-кого» в остроумии и умении метать желчь в коллегу.

То, что началось как неприкрытая неприязнь, постепенно накалилось. И вылилось во внезапное желание. Слово там, взгляд тут. Прикосновение здесь. И вот, они не просто коллеги, вынужденные заложники ситуации, а любовники.

Пока судьба не делает новый финт ушами – в жизни Натана появляется призрак прошлого. Да и сам Шейн втягивается в события, которые могут стоить ему не то, что карьеры, а свободы. Может, ему повезло, что рядом с ним оказался именно Натан – человек с серой моралью и скелетами в шкафу, или напротив – это проблема, и ситуация «кто кого съест первым»?

х у отца была другая семья, рос с матерью, как следствие самооценка скачет от «I fucking suck» до «I'm the king of the world».  Без постоянной похвалы, внимания и любви он просто загибается.
х творческая личность, является основателем и фронтменом рок-группы.
х его дед — лидер крупной неденоминационной церкви. Группа Стиви позиционируется как христианская и фактически существует на пожертвования прихожан.
х стиль жизни sex, drugs & rock’n’roll. Недавно коллектив объявил о "творческом перерыве": Стиви передознулся порошком. В настоящем отдыхает в рехабе.

мы с тобой из питера, саш.

родные брат с сестрой. у отца - маленькая автомастерская, мама - главный бухгалтер в большом холдинге [игорь анатольевич и валентина борисовна].

ты смышленый мальчишка. всегда им был, несмотря на какие-то ошалелые споры с друзьями на мое нижнее белье. [я напомню тебе, если ты забыл, засранец]


ты любишь меня. по-братски. сильно. и когда я улетаю за витей в сша - ты не понимаешь. вообще, совсем. ты часто звонишь мне. ты всегда грозишься его убить. ведь он все и всегда делает не так. ведь он в твоей голове не любит меня так, как я того заслуживаю. но ты знаешь, что он улетел за океан - только бы я не видела его мучений. и сама не мучилась. ты все знаешь, но не можешь понять. потому что не любил.
но я с тобой не спорю. никогда. потому что когда-нибудь ты обязательно все поймешь.
и когда вити больше нет - ты единственный, кто звонит мне каждую неделю. так же, как делал всегда.


ты учишься в физмате. потом на инженерном. ты умный, черт возьми. ты попадаешь на стажировку в vk. и в здании зингера проводишь дни и ночи напролет. тебе очень нравится. и ты растешь там по карьерной, но у тебя есть идея фикс. ты хочешь быть в индустрии с ее топовыми умами. ты хочешь работать на openai или anthropic. и вот ты проходишь интервью, все их спец задания, и чертовски нравишься команде, которая с тобой несколько раз созванивается, когда проверяют тебя на культурный match. получаешь огромный оффер и ничего не говоря родителям, да и мне - соглашаешься. тебе делают рабочую визу.

и вот... ты в сакраменто. январь двадцать шестого.
стучишь в дверь моей квартиры, но никто не открывает. все потому, что я ни разу тебе не рассказывала за этот год, как поменялась моя жизнь...
тот телефонный разговор... — сашенька, только не злись. — и вот тут то ты рвешь и мечешь.

я тебе не нужен. ты до одури влюблена в другого, а мне позволяешь быть рядом, не замечая одержимости, не желая упускать из виду. рассказываешь, как тебе было хорошо сегодня ночью, наносишь удары в спину, но в моих глазах ты произведение искусства - живая, несовершенная, мне нравится восхищаться издалека и сгорать от волнения и трепета, возвращаться в юность и предаваться мечтам. случайно касаешься руки и наслаждаешься эффектом, в тебе нет злобы, только девчачья вредность, женское кокетство, задор и любопытство. и я поддаюсь, принимая правила, но однажды тебе придется сыграть в мою игру, куда более серьезную.

мне бы хотелось видеть самобытного персонажа со своей историей, чтобы она очаровывала своей непосредственностью и живостью ума. думаю, они должны быть коллегами в университете, чтобы часто пересекаться или вовсе преподавать одну специальность. хочется поиграть в эмоциональные качели, когда она отталкивает, но знает за какие ниточки поддернуть, чтобы снова увлечь. ему не с руки иметь такие привязанности, она помеха и невовремя появившаяся обсессия, дурацкое стечение обстоятельств, но такое прекрасное и нужное помешательство. они проводят вместе слишком много времени, и он теряет осторожность, возможно посвящает в планы, возможно хвастается или пытается завоевать побрякушками, обещает несметные сокровища. ее увлекает лишь дух опасности, она буквально заставляет взять с собой на очередное дело, ведь объединение их знаний и усилий сулит покорение новых горизонтов, так она рассуждает. и как ей отказать?

чуть понятнее - он преподаватель истории искусств, информатор, переводчик, оценщик, помогает грабителям и наводит их на след реликвий. 

астрид носит красивые платья;; астрид пьет красное вино, небрежно красит губы коричневым карандашом и улыбается мечтательно, как в старых ромкомах;; астрид ещё не знает, что улыбаться осталось недолго;; пит уже выбрал ее своей следующей жертвой.

в ресторане громко стучат вилками и смеются богатые люди вокруг, а астрид говорит слишком тихо:
— ты что, меня стесняешься?
— нет, — потом трясущимися руками она прольет на него бокал красного вина, а в «к тебе или ко мне» момент скажет, что у нее, вообще-то, есть жених еще со старшей школы.

— а нахуя ты тогда сюда пришла?

пит уезжает из города со своим цирком (рок-группой), непотребными фото в светских хрониках и десятком новых интрижек с фанатками. на посиделках с подругами астрид смеется над тем, что он почему-то остался на нее подписан.

астрид расстается со своим этим;; в соцсетях пишут, что у барабанщика марроне новая девушка;; ага, они вместе уже две недели;; так зачем ты тогда мне пишешь, пит?

у пита несколько лет нет постоянного места жительства, длительных отношений и малейшей тяги к стабильности — как же удачно, что в старой комнате астрид идеально помещается его обшарпанный чемодан. ранний кризис среднего возраста  — надо замутить с малолеткой; проблема только в том, что пит до сих пор застрял в пубертате, и умственно астрид уже переросла его лет на десять.

первое время они встречаются в отелях, которые он снимает для двоих, и в старой комнате астрид с обшарпанными обоями. потом пит снова выдаст что-нибудь, о чем обязательно напишут в сми, и они перестанут встречаться вообще. до следующего раза.

— зачем ты сюда пришел?
— сказать, что мне не нравится твой новый парень.

катись к черту, пит;; я просто хотел тебя увидеть;; ты забудешь меня, как только уедешь в свой глупый тур;; тогда поехали со мной;; ты дурак, пит;; ты действительно думаешь, что я брошу всю свою жизнь, чтобы стать твоей тенью? ахаха да.

скоро астрид перестанет носить красивые платья. она в истерике отрежет себе волосы, сменит взгляд на более осознанный и вместе с питом подсядет на наркотики вместо того, чтобы помочь ему слезть. дальше она разочаруется в мужчинах на пятьдесят лет вперед и изменит своей первой взрослой любви из любопытства: хочет знать, каково питу изменять ей.

держись крепче, астрид;; впереди секс, наркотики, рок-н-ролл, и пит вот-вот станет твоей следующей жертвой.

их история началась в университете, где всё вроде бы должно было пахнуть амбициями и будущими эфирами, но на деле чаще пахло кофе из автомата и усталостью перед дедлайнами. он тогда ещё метил в телеведущие — уверенный, чуть слишком собранный, с тем типом улыбки, который репетируют перед зеркалом. но в какой-то момент просто исчез из этой траектории — ушёл в веб-дизайн, в интерфейсы, в логику кнопок и сеток, будто решил, что мир честнее, когда его можно разложить по пикселям, а не по словам. она тогда подумала, что он сдался. позже поняла — просто нашёл то, в чём был лучшим.

они не были друзьями в привычном смысле. не делили квартиры, не ездили вместе в поездки, не отмечали дни рождения в шумных компаниях. но почему-то постоянно пересекались — на лекциях, на встречах выпускников, в случайных коридорах редакций. и каждый раз между ними начинался один и тот же ритуал: колкие фразы, спор на грани раздражения, взгляды, в которых слишком явно читался интерес. он цеплял её спокойной настойчивостью, она отвечала холодной иронией, и это странным образом работало как единственный стабильный формат их общения. до определенного момента.

он ей нравился — это было очевидно, и для него, и для неё самой, просто она никогда не считала это достаточной причиной что-то начинать. отношения для неё всегда оставались чем-то лишним, почти декоративным, как предмет интерьера, который можно поставить, но не обязательно использовать. тем не менее они были близки — в странном, негласном смысле: он пару раз вытаскивал её из неприятностей, она однажды устроила его в свою редакцию, и вскоре постоянный фон друг для друга трансформировался в полноценную дружбу.

когда умерла её лучшая подруга, в ней что-то надломилось. на одном из корпоративов, она сделала шаг первой. без расчёта, без привычной дистанции, почти отчаянно. они переспали, а утром она исчезла — не потому что не хотела его, а потому что не выдержала собственной уязвимости рядом с ним.

после этого между ними осталось что-то перекошенное. они по-прежнему могли разговаривать, спорить, работать вместе, но прежняя лёгкость исчезла, будто её выжгли одним необдуманным поступком. он выглядел так, словно хочет большего, но не позволяет себе это признать. она — так, словно знает, что уже перешла границу, за которую не умеет возвращаться. он был для неё тем самым "зелёным флагом", слишком правильным вариантом, от которого не отворачиваются без причины. и, возможно, именно поэтому она держалась от него на расстоянии.